Сказки для девочки-синеглазки
[] [Незавершенное] [Мерайли]

Сказки для девочки-синеглазки

Сказка о сугробе

Жил-был сугроб. Обычный. Голубоватый, с искорками. Прохладный. Похожий на большую черепаху.

Сугроб спокойно лежал и никого не беспокоил. А вокруг зеленела трава, улыбались цветы, бегали по своим делам разнообразные зверушки... Светило солнце, серебрилась луна — сугроба это не касалось, и он им не мешал.

Но однажды маленькая птичка с мечтательными глазками и острым носиком настолько запорхалась посреди бескрайне-синего неба, что потеряла полетное дыхание и упала — прямо посреди сугроба. От неожиданности она громко пискнула, и сугроб проснулся. Птичьи перышки щекотали его ноздри — и он чихнул и расстроился. Грустно, когда в покойную и размеренную жизнь врывается что-то неправильное. Сугроб тихонечко заплакал. Маленькая птичка заметила это и тоже расстроилась — она вовсе не хотела причинить кому-либо неудобство... От расстройства у нее даже поднялась температура. А с температурой летать очень неудобно, и птичка так и осталась посреди сугроба, и от ее жара сугроб начал таять — и, в конце концов, растаял весь. Птичке ничего не оставалось, как начать расти — иначе она просто утонула бы в образовавшейся большой луже. Она сильно изменилась, когда выросла. Голубизна снега смешалась с синевой неба, прохладные искорки — с мечтательностью полета. Вместо маленькой птички — девочка-синеглазка: острый носик с небольшой горбинкой и темные косички с перышками-бантиками... Солнце быстро высушило землю, от сугроба не осталось и следа. Девочка-синеглазка засмеялась и побежала по зеленой траве навстречу цветам и деревьям, озерам и полям.

Сказка о прыгающем трамвае

Жил-был трамвай. Но обычные трамваи чинно и размеренно двигались по рельсам — а этот никак не мог заставить себя быть как все, он не ездил, а прыгал. Наверно, это было очень неудобно для пассажиров, и поэтому никто на нем не ездил, и прыгать приходилось в одиночестве. А трамваю было обидно, ему тоже хотелось, чтобы кому-нибудь оказалось с ним по пути. Дома по обе стороны улицы только ворчали: "Ишь, распрыгался! Мы, вот спокойно стоим. И люди нас ценят за это. Ходи по расписанию — и тебя будут уважать".

Однажды весной, когда деревья еще только примеряли свежевыписанные из теплых стран зеленые листочки, трамвай прыгал мимо городского парка, который где-то плавно переходил в загородный лес. И тут он, к полнейшему своему удивлению, увидел, что в парке прыгает кто-то еще — маленькая темноволосая девочка с синими-синими глазами... Подпрыгнет — как будто летит, замирает в воздухе, и пищит от восторга. И волосы развеваются на ветру, как крылья. Трамвай немного попрыгал возле ограды — и девочка его заметила. Она радостно пискнула и полетела прямо к трамваю, и давай прыгать вокруг него, иногда поглаживая крохотной теплой ручонкой его железные бока. Трамваю это очень нравилось. Он замурлыкал моторами и начал подпрыгивать на месте. И как-то совершенно само собой попадал в такт, и получилось, что прыгают они уже не сами по себе — а вдвоем. Ощущение — непередаваемое. Похоже, девочка тоже была довольна. Она вдруг сорвалась с места — и попрыгала вдоль улицы, и трамвай прыгал за ней, не отставая. Дело было ранним утром, и прохожих почти не было. А те, что встречались, сразу думали о чашечке крепкого кофе, чтобы окончательно проснуться.

С тех пор трамвай часто встречался с девочкой-синеглазкой, и вдвоем они обпрыгали весь город и его окрестности, и нашли много новых друзей — но об этом сказка еще впереди...

Сказка об умывальнике

Когда проходят черемуховые холода и закипает сиренево-яблоневая пора, прыгается как-то особенно весело. Девочка-синеглазка гуляла с прыгающим трамваем в лесу неподалеку от города. Вдруг слышат: какие-то странные звуки в зарослях диких вишен — будто всхлипывает кто-то, а потом тихий звон... Они осторожно заглянули за куст — и увидели старый проржавевший умывальник, из носика которого время от времени срывалась крупная слеза и со звоном разбивалась о цинковую раковину.

Что делать? Девочка-синеглазка тихонько подошла к умывальнику и села рядышком, обхватив коленки руками. Трамвай не помещался за кустами — и стоял чуть поодаль. Побыли они так, всей компанией — никто не знает сколько. Умывальник постепенно перестал плакать (потому что кончилась в нем дождевая вода) и начал рассказывать ржавым голосом, что много лет честно служил разным людям, а потом стал не нужен — и его просто выкинули в лесу, чтобы не мешал на новой даче, с водопроводом... Да, конечно, он уже не тот, что был в молодости, давно не чищен, и подтекает немного — за ним ведь не ухаживали, как полагается, а только пользовались. Но и в нем живая душа, и ему грустно и обидно... И не хочется погибать вот так, в пустом лесу, под кустом. Уж лучше бы тогда в утиль — и на переплавку.

— Знаешь, — сказал трамвай, — а залезай-ка ты ко мне. И я тогда буду единственным в мире трамваем с умывальником, а ты — не просто умывальником, а трамвайным! У меня в депо есть знакомый слесарь — он тебе поможет восстановить форму, для новой службы.

Умывальник как-то приободрился, а девочка-синеглазка захлопала в ладоши от восторга и пообещала быть постоянным трамвайно умываемым пассажиром.

Так и пошло. И все трое только радовались.

Однажды сделали они остановку у городского парка. А в это время проходил мимо парковый начальник. Заметил он трамвай с умывальником и остановился, как вкопанный. А потом и говорит:

— У меня в парке есть вакантная должность поющего умывальника. Подходящей кандидатуры никак не найду. Как у вашего умывальника с голосом?

Девочка-синеглазка заверила его, что с голосом все в порядке. А научить умывальник петь — дело нехитрое.

— Хорошо, — сказал начальник. — Приходите завтра к девяти часам на прослушивание.

Весь остаток дня девочка-синеглазка и прыгающий трамвай сочиняли подходящую к случаю песенку. Потом весь вечер они с умывальником ее разучивали. А на утро трамвай привез всех в парк.

Начальнику песенка очень понравилась, и он предложил умывальнику тут же приступить к работе, не дожидаясь конца положенных формальностей. Умывальнику отвели почетное место в уютном уголке парка, с пышными кустами сирени, большой клумбой и маленьким прудиком. Чтобы вода не кончалась, подвели специальный шланг.

Девочка-синеглазка и трамвай пожелали умывальнику удачи в новой работе и собрались уходить.

— А как же вы? — спросил умывальник. — Нет, выходит, теперь трамвая с умывальником. Мне-то, конечно, по возрасту, здесь спокойнее. Но скучать по вам буду все равно.

— Ничего, — ответила девочка-синеглазка. — Мы будем часто в гости приходить. Долго ли нам припрыгать? И трамвай подпрыгнул на месте в знак согласия.

И потом они не упускали случая заскочить в парк и повидаться со старым знакомым. А девочка-синеглазка иногда сочиняла для умывальника новые песенки, и они тут же их разучивали, ко всеобщему восхищению.

Сказка о косичках

Когда девочка-синеглазка еще была птичкой, торчали у нее из черного пуха по бокам головы два ярких перышка — из них-то потом и произошли цветные бантики в черных косичках. Когда птичка летала среди звезд, перышки иногда задевали звезды — и те звенели в ответ подобно колокольчикам. Точно так же и бантики в косичках разговаривали с лунными лучиками и капельками росы — будто тихая музыка струилась с высоты.

Синеглазка очень любила свои волосы. На ночь она заплетала их в две косички с яркими бантиками, чтобы не потерять, если придется где-нибудь летать во сне. Каждое утро она расплетала косички и расчесывала волосы специальными гребнями — сначала редким, потом чуть потеснее, — а потом наводила пушистость гибкой металлической щеточкой. Днем она предпочитала ходить с распущенными волосами, чтобы они дышали, отзываясь каждому шагу, а на бегу развевались, полыхали, будто черный огонь. Но если предстояло уж очень много прыгать — тут, конечно, приходилось прибирать пушистое хозяйство под косынку, или в косички с бантиками. Заколки и зажимы в ее волосах не держались, а обычные обручи не могли остановить их вольный полет.

В один из таких занятых дней девочка-синеглазка даже немного устала к вечеру. Еще утром она надела свои косички — и ей очень хотелось поскорее припрыгать домой и освободить волосы, хотя бы ненадолго. Но по городу ходил очень грустный дождик, и синеглазка не могла оставить его наедине с его печалями, потому что дождикам тоже хочется, чтобы им кто-нибудь посочувствовал.

В конце концов, слезки у дождя стали просыхать, и он пообещал взять себя в струи — и вернуться потом, когда придет время для звонкой весенней песенки. Девочка-синеглазка собралась, было, возвращаться — но бантики в косичках тревожно зазвенели, как будто призывая обратить на что-то внимание... Она обернулась и увидела радугу. Совсем-совсем маленькую. Радуга робко пряталась за кустами на окраине города и при взгляде на нее сразу становилось ясно, что чувствует она себя очень неуютно. Девочка-синеглазка медленно и осторожно приблизилась к радуге — тихонько, чтобы не напугать. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом девочка решилась протянуть к радуге руку — прикоснуться к ней и бережно погладить по спинке. Радуга была прохладная и шелковистая. Она не стала убегать — только немного вздрогнула. Помолчали еще несколько минут.

— Привет! — сказала, наконец, синеглазка. — Что случилось? Зачем ты прячешься? Может быть, я могу чем-то помочь?

— Нет, — еле слышно вздохнула радуга. — Никто мне не поможет. Такая уж я родилась — некрасивая...

— Разве? — удивилась синеглазка. — А мне кажется, ты ничем не хуже других. И вполне могла бы сиять во все небо.

— Не знаю, — задумчиво протянула радуга. — Не вижу я в себе ничего интересного, и показывать мне нечего. Какая-то совсем обыкновенная, скучная... Маленькая, неприметная — что мне делать в небе?

— Знаешь, — вдруг нашлась синеглазка, — а давай я тебе косички заплету? И будешь ты не просто радуга — а самая нарядная! Тогда сама увидишь, какая ты на самом деле красивая.

Сказано — сделано. Появились у радуги две разноцветные косички, с импровизированными бантиками из веточек тех самых кустов, за которыми радуга пряталась. По такому случаю на них даже проклюнулись почки, почти готовые стать красивыми пышными цветами. Радуга посмотрелась в оставшуюся от прошедшего дождика лужицу — и повеселела. Девочка-синеглазка еще раз погладила ее и сказала:

— Ну, лети! Самое время.

И радуга взлетела в небо, и раскинулась широко-широко... И люди застыли, завороженные необычайным зрелищем, — где еще увидишь радугу с косичками?

Сказка про ежиков

Прыгать — это, конечно, здорово. Но еще больше девочка-синеглазка любила танцевать. И было в городе у нее особое место для занятий танцами, куда она чаще всего наведывалась по вечерам. Иногда она приглашала туда и кого-нибудь из своих друзей. Но трамвай был слишком неуклюж, и танцы у него не получались. Старый умывальник любил покой; он предпочитал оставаться на своем месте и мурлыкать старые и новые песенки. К тому же вокруг него всегда кучковался народ — не мог же он просто так оставить ответственную работу!

Зато весенние ветерки, летние дожди — были заядлые плясуны. Осенние листья больше любили кружиться в вальсе, но иногда их увлекал вихрь какого-нибудь заполошистого танго. Зимой она танцевала со снежинками, а когда не оказывалось рядом снегопада — с разноцветными искорками, отражениями городских огней в подросших сугробах.

Как-то раз, поздно вечером, под темнотой и звездами, возвращалась девочка-синеглазка после танцевальных уроков. Дело было на исходе лета, когда цветы уже готовы уснуть, а от усталых листьев в воздухе накапливается особый горьковатый запах, аромат приближающейся осени. Синеглазка, конечно же, обожала весну — однако и в этой августовской сказке находила тайное очарование.

Дорога недалека — осталось только перебраться на другую сторону оживленной улицы, пройти вдоль решетчатой ограды парка — и дома. По улице летели тени машин — плотный поток в обе стороны. А на самой середине, между двумя стальными реками, — крошечный темный комочек. Неведомо как туда забрался малютка-ежик, из тех, что издавна водятся в парке, — и уже не мог выбраться. Стоит сдвинуться в любую сторону — он неминуемо попадет под колеса автомобилей.

Машины сами по себе безобидны. Может быть, местами слишком однозначны и наивно-грубоваты — но за их упрямой монотонностью, в общем-то, добрая душа. И лишь когда в них поселяется человек, они становятся злыми и беспощадными, слепнут и шалеют от собственной мощи. Вот и сейчас — никто не притормозит, не позаботится о попавшем в беду живом существе. Нет здесь места пешеходам — железная, тупая правда.

Но для того, кто любит и умеет прыгать, — разве это преграда? Девочка-синеглазка собралась хорошенько — и в один прыжок оказалась на середине улицы, рядом с растерянным ежиком. Наклонилась и осторожно взяла его в руки. Ежик не стал по их зверушачьему обыкновению сворачиваться в клубок — а наоборот, спрятал иголки и тихонько лежал у нее в ладонях, выставив теплое кожистое брюшко, тихонько пошевеливая крошечными лапками. И расстроенно пыхтел, жаловался на незадачу.

— Ну, малыш, как же тебя угораздило? Ничего, сейчас мы тебя доставим обратно, к остальной колючей компании. Только держись крепче.

Синеглазка осторожно посадила ежика на ладонь и тот ухватился за нее всеми лапками. Она немного попрыгала на месте для разминки, а потом взмыла вверх — и приземлилась на тротуаре возле парка.

— Ну вот. Приехали. Беги, давай!

Она вернула ежика на землю и слегка подтолкнула по направлению к парку. Тот потоптался на месте, несколько раз посмотрел в нерешительности то на нее, то в сторону парка, смущенно фыркнул — и потрусил в гущу травы и кустов. Оттуда навстречу уже выглядывали несколько озабоченных мордочек. В конце концов семейство воссоединилось.

Потом, когда девочка-синеглазка вечерами возвращалась после танцев, ежики странным образом чувствовали ее приход и выползали всей компанией навстречу. Синеглазка улыбалась, махала им рукой — и прыгала дальше. Иногда, впрочем, она задерживалась возле ежиной компании, садилась на корточки и протягивала раскрытую ладонь. Кто-нибудь из самых маленьких вскарабкивался в ее ласковую ладошку, опрокидывался на спинку и уморительно похрюкивал, когда она бережно гладила ему брюшко.

Школа костров

В марте девочка-синеглазка радовалась первым искоркам мать-и-мачехи, потом наступала пора медуничных озер, которые скоро сменялись разливами фиалок и ландышей... Черемуха, сирень, яблоневый цвет — восторг весны. А чуть потянет пряностью акаций, да липовой медовостью, — вот уже и лето! Пестрое, быстротечное... Давно ли цвел шиповник? — а уже на кустах крупные плоды, и рыжеет рябина, и подходят яблоки — яркие, как цветы. Астры и хризантемы — приносят осень. А там, глядишь, снова холода, — и снежинки вместо цветов.

Всякому цветку свое время. Но с первыми проталинами зацветают в лесах костры — и уходят с последними осенними приметами.

Странные это существа. Живые — из неживого, веселые — и капризные, возвышенно-заполошные, приземленно-волшебные, ласковые, страшные, щедрые, жадные... Костер расцветает на какой-нибудь час — и умирает бесформенным черным пятном. Но не исчезает бесследно — и не является из ничего.

Девочка-синеглазка обычно старалась возвращаться домой не слишком поздно — лучше утром встать пораньше, пока город еще спит, и попрыгать по звонкой утренней свежести. Но иногда приходилось и задерживаться — если кому-то нужно вечером помочь. Один такой вечер, пока синеглазка прыгала по своим птичьим делам, успел незаметно превратиться в глухую ночь. Конечно, ничего в этом не было страшного или опасного — и даже наоборот, есть повод пообщаться с теми, кто не любит показываться днем. У синеглазки много знакомых звездочек, с которыми можно болтать ночь напролет; она в хороших отношениях с уличными фонарями — а днем они спят, отдыхают после ночной смены. Некоторые особо робкие тени прячутся до темноты. Ну и, конечно, неповторимая призрачность ночных облаков и дождей.

В этот раз, чтобы немного спрямить путь, девочка-синеглазка прыгала через пустырь на окраине города, напрочь заросший дикими кустами. Люди туда не забредали — пешим ходом пришлось бы продираться через непролазную чащу. А прыгать можно везде. Вот синеглазка и прыгала себе, и звездочки колокольчиками отзывались ей вслед. Вдруг, краем глаза, она заметила какое-то мерцание по земле — будто отражение звездного неба. Но дождей давно не было, а другой воды там никогда не водилось... Синеглазка подобралась поближе — насколько пускали косматые заросли, — и в просветах кустов увидела фантастическую картину. На небольшой, почти круглой поляне — много маленьких костров, совсем костренышей, один возле другого, ровными рядами. Перед ними прохаживался костер побольше, как бы перетекая с одного края поляны на противоположный, поворачиваясь к малюткам то одним языком пламени, то другим.

Понимать речь костров девочка-синеглазка издавна умела. Это нетрудно. Оказалось, что здесь самая обычная школа, после которой кострам можно выходить во взрослую жизнь, расцветать во всю силу. Урок был посвящен хорошим манерам. Тема для костров очень важная. Они по природе вспыльчивы, склонны увлекаться и разбрасываться, и уж как раскочегарятся — так удержу не знают. Опытный учитель объяснял кострятам, что не следует слишком распаляться, показывал, как можно вовремя остановится, сдержать себя в опасной ситуации. Только хорошо воспитанный костер может передать свет и тепло человеческим душам, навсегда остаться в них, надолго пережить неизбежную кучку золы...

Но, конечно, малышам было бы скучно все время слушать лекции — и дальше по программе шли практические занятия, огненные игры. Учитель показывал костеркам, как рисовать пламенем красивые узоры, как рассыпаться фейерверком искр и прятаться в багровость тлеющих углей. Тут уж старались, кто во что горазд! Девочка-синеглазка засмотрелась, забыла обо всем... Когда из-за горизонта выглянул первый проблеск утра — костры мгновенно притихли, поблекли, незаметно растеклись с поляны по каким-то им одним ведомым норам. На сегодня занятия закончены.

Только сейчас синеглазка почувствовала, как она устала. Но спать уже не хотелось, а лучшее средство взбодриться — полетать наперегонки со старым знакомым, утренним ветерком. А навстречу уже прыгал дружище-трамвай, который начал, было, беспокоиться в ее отсутствие. Впереди новый, добрый день.

Кошкина сказка

Когда девочка-синеглазка поселилась в городе, старожилы-кошки поначалу относились к ней осторожно — и котят своих удерживали вдалеке. Мало ли что? Уж очень она — птичьей породы, а с птичками кошки всегда были в трудных отношениях. Но синеглазка прекрасно ладила со всеми зверушками, и отчуждение рано или поздно должно было растаять.

В кошачьей компании одна замечательная кошка была на особом положении. Звали ее Нюша, и породы она была никакой. У кого-то пышнее, или шелковистее шерсть; кто-то гордился выразительным телом; иные выделялись особо модными усами или роскошным хвостом... Но у Нюши во всем чувствовалась необыкновенная гармония: пушистая шерстка, сила и гибкость, закрученные в спираль длинные усы, теплый хвост — каждая деталь хороша в меру, и одна красота не затмевает другую. Нюша была настолько совершенна, что другие кошки даже не знали, как к ней относиться. Ее нельзя было не любить — но природная исключительность все время держала Нюшу как бы в стороне. Да и характер у Нюши особенный — она очень скромна, ничего для себя не требует и может обходиться самым простым, относится ко всем ровно и доброжелательно, и в общении без проблем — но все же предпочитает оставаться наедине с собой, самодостаточна и горда.

Одно место в парке Нюше особенно нравилось — и она облюбовала его для своих уединенных размышлений. За линией высоких кустов, в стороне от дорожек и тропинок, кто-то сделал маленькую клумбу с простыми полевыми цветами, а по краю —нарядные ромашки. Под кустами напротив клумбы — маленькая деревянная скамеечка, о которой обычные посетители парка не знали, но солнечные лучи и волнистые тени с удовольствием пристраивались там отдохнуть. И Нюша всегда могла удобно расположиться среди них, развалившись на солнце — или клубочком в тени. Другие кошки знали про это нюшино местечко и никогда не претендовали на него.

Как-то раз, ближе к вечеру, пришла Нюша в свое укрытие и собиралась, было, запрыгнуть по обыкновению на скамеечку — но с удивлением обнаружила, что место уже занято. Девочка-синеглазка тихонько сидела на самом краешке и мечтательно смотрела на цветы — а на коленях у нее пригрелся золотистый лучик. Синеглазка так замечательно подходила к этому месту! — поэтому Нюша и не смогла издалека учуять ее присутствие. Разве можно обижаться на такое вторжение? И Нюша запрыгнула сначала на краешек скамейки — а потом как-то сама собой очутилась у девочки на коленях, вместе с ромашковым лучиком. С тех пор повелось у них устраивать совместные посиделки. Когда Нюше становилось грустно и одиноко, она разыскивала девочку-синеглазку, приводила ее в парк, усаживала на заветную скамейку, забиралась на колени. Лизнув для порядка руки и в нос, укладывалась и долго-долго оставалась так, помуркивая время от времени — почти неслышно. В светлом настроении — совсем другое дело, и можно от души попрыгать на парочку, или с кем-нибудь из хороших знакомых. А потом выбрать скамейку на виду, чтобы сидела на ней синеглазка, как на троне, а Нюша восседала бы рядом, поглядывая сверху на прочих зверушек... Выражая всем существом: это моя королева, и я — королевская кошка!

Конечно же, кошки-завидушки не хотели отставать. Они понемногу привыкли к синеглазке и душевно тянулись к ней. И выбегали навстречу, и радовались ее появлению — не показывая вида, как это у них принято. И она их всех любила, не обделяя вниманием никого. Но такой близости, как с Нюшей, ни с кем не было. И ладно. Кошки частенько собирались вокруг неразлучной парочки — поблизости, повсюду. Много ли надо? Просто побыть вместе, друг для друга. Это самое сказочное, что есть на земле.

Сказка про время

Жили-были обыкновенные ходики. Как и положено, они ходили и показывали время. Город хоть и небольшой — а поди успей с одного конца на другой! Временем люди интересовались часто и везде. Приходилось вертеться — и порой создавалось впечатление, что ходики находятся сразу всюду. Потому и название у них во множественном числе.

Когда-то очень давно время поселилось внутри ходиков и надеялось тихо и спокойно двигаться вместе с ними. Но людям невтерпеж — у них планы и сроки, они ежесекундно смотрели на ходики, и приходилось все время доставать и показывать. Не удивительно, что при такой работе ходики не отличались ровностью характера. Иногда они отказывались ходить и стояли, как вкопанные. Но все знали, что их легко завести — и люди этим пользовались. У ходиков все больше портилось настроение, и они старались потихоньку отстать — или наоборот, убежать подальше, — лишь бы не подтиктакивать жужжащей толпе. Время при этом тоже чувствовало себя не в себе — и то совсем засыпало, а то вдруг принималось всех будоражить и торопить. В таких ситуациях люди качали головой и говорили: "Надо позвать частера".

Звали его так потому что он умел разбираться с часами, а также с минутами и секундами, — и делал это годами, или даже десятилетиями. Первым делом он разбирал их на части; где-то чистил, что-то смазывал, а потом хорошенько прикручивал все по своим местам. Тут уж ходикам, хочешь не хочешь, приходилось ходить и показывать присмиревшее, правильное время.

Но однажды, теплым летним днем, ходики заскочили на ходу в городской парк. В парке испокон веков жили солнечные часы, и требовалось иногда сверить с ними время. Солнце светило вовсю — и прямо под ним, на большой лужайке, маленькая синеглазая девочка с черными косичками о чем-то увлеченно беседовала с неизвестно как оказавшимся там старым трамваем. Время от времени они срывались с места и начинали носиться по лужайке и прыгать во все стороны — потом успокаивались и продолжали разговор, не обращая на ходики ни малейшего внимания. Ходики подошли поближе и нервно затикали. Это не произвело на дружескую парочку ни малейшего впечатления.

— Как же так? — возмутились ходики. — Почему все на нас смотрят, а вы нет? Разве вы не хотите узнать, какое сегодня миллионолетие?

Девочка и трамвай удивленно глянули друг на друга, потом вместе повернулись к ходикам и хором ответили:

— Не хотим. Нам и так хорошо. Давай лучше бегать и прыгать вместе.

— Не положено нам. — грустно возразили ходики. — Не по правилам. Это же тогда не ходики получатся — а какие-то бегунки и прыгалки!

— Ну и что? — сказала синеглазка. — Никому от этого ничего плохого, а даже интересно. Зачем нужно, чтобы все время было как всегда?

— Конечно, — согласился трамвай. — В старые времена трамваи работали с кондукторами — и со мной ездил один честный человек, который все забытые пассажирами вещи относил в бюро находок. А когда пассажиров было мало, он сидел на специальном кондукторском кресле и читал книжки про специальную теорию относительности.

— Вот, например, ходики обычно на ножках — и стрелки движутся кругами по циферблату... Но можно, ведь, и наоборот: встать на самый кончик минутной стрелки — и пусть тогда циферблат кружится себе вокруг нее, махая ножками! По теории относительности время от этого не меняется.

Ходики попробовали — было очень свежо и немножко щекотно. А время, действительно, и не думало возражать.

— Вот видишь, — подхватила девочка, — у тебя здорово получается. Оставайся с нами — и мы еще и не такое придумаем!

Ходики задумались — и остановились. В самом деле — разве это правильно, глупо терять время в погоне за временем? Почему нельзя всем со временем подружиться, и не думать о времени, а жить с ним? Тогда со временем все само придет...

Стрелки замерли, балансир смолк, и уж никак не хотелось снова заводиться и куда-то идти.

— Нет, так нельзя! — забеспокоилась синеглазка. — Не надо совсем расстраиваться. И огорчать своих друзей.

— Ничего, — мягко проговорил трамвай, успокаивающе покачивая дугой. Есть у меня одна идея... Тут недавно старый дом снесли — и выбросили на свалку вполне приличную чугунную батарею. Я бы мог к ней подкатиться, по старому знакомству; если ее немного поуламывать, она превратится в маленькую милую батарейку, а при такой надежности ходики больше не придется заводить.

Сказано — сделано. Долго ли спрыгать туда и обратно? Зажили душа в душу — и как-то всему нашлось свое время, и время стало другим, спокойным и щедрым, без обязательных сроков и принужденной суеты. Это называется бесконечность — а бесконечности хватит на всех.

Про речку, которая текла сама по себе

Жила-была маленькая, красивая, но очень капризная речка. Обычные реки — вытекают каждая из своего истока и впадают, кто куда сможет: которые поменьше — пристраиваются к рекам покрупнее; кто-то — добирается до больших озер, или даже к местному морю; а некоторые, самые смелые, умеют породниться с большим океаном. А эта малышка отказывалась быть как все. "Почему, — говорила она, — обязательно требуется течь откуда-то и куда-то? Почему нельзя течь просто так, самой по себе, без истоков и устьев?" За это речку многие осуждали и не давали ей по-настоящему проявить себя. Кому хочется отвечать за чужие странности? Не то, чтобы речка очень нуждалась в их признании и поддержке — но иногда ей было очень грустно и одиноко, и она пряталась от нескромных глаз, чтобы тихонько поплакать наедине с собой.

Как-то раз девочка-синеглазка убежала от своих обычных занятий далеко за город и бродила одна в местах совершенно неведомых. Изредка она так поступала, и друзья знали, что не следует ее в такие минуты беспокоить — а надо просто немного подождать. Ей было всегда хорошо среди них — но надо же порой попереживать, и покваситься, — чтобы приятные чувства стали еще ярче и острее. На этот раз ей почему-то было особенно тревожно и трепетно внутри. И вот, в заросшем бурьяном овраге за проржавевшими жестяными гаражами, она вдруг уловила еле заметное всхлипывание... Надо ли говорить, что синеглазка никак не могла остаться в стороне? Она осторожно спустилась по склону — и увидела речку. Нет, не какой-нибудь ручеек — а самую настоящую речку, хотя и совершенно миниатюрную.

— Ой, — непроизвольно воскликнула синеглазка, — какая ты красивая! И так смешно течешь, сама по себе... Только вот глазки почему-то на мокром месте.

Речка от неожиданного сочувствия расплакалась еще больше — и синеглазка терпеливо ждала, пока та хоть чуточку успокоится. Наконец, все еще вздрагивая и волнуясь, речка стала путано рассказывать тихим, звонким голоском, как ходила к городскому начальству и просила, чтобы ее приняли на должность городской речки, — а городской голова ей отказал, потому что не могут они принять на работу речку без документов; а в городском управлении картографии заявили, что не могут выдать документы речке без начала и конца...

— Что же теперь? — снова заплакала речка. — Так я никогда и не смогу стать сама собой, и никто меня за реку не считает? А я, ведь, ничем не хуже других — я только не хочу пристраиваться в жизни к кому попало!

— Но мне же ты понравилась! — заметила девочка-синеглазка. — Значит, не все еще потеряно. У меня много друзей, и они, конечно же, тебя поймут, и все вместе мы что-нибудь обязательно придумаем...

Речка чуточку посветлела — и стала еще красивее. Несколько минут они еще пожурчали друг с другом, потом отправились знакомиться с синеглазкиной компанией. Кстати оказалось, что новая знакомая прекрасно умеет прыгать; для речки без истока и устья — это совершенно естественно.

Как и ожидалось, понимания и сочувствия нашлось хоть отбавляй. Конечно, строгие городские порядки так просто не отменить — и до поры до времени речку поселили в парке, недалеко от поющего умывальника, так чтобы при случае всегда можно было списать на него неизвестно откуда взявшиеся голубые струи, а волнительный прозрачный голосок мог смело присоединиться к очередной синеглазкиной песенке, которые так замечательно исполнял старый умывальник. Когда синеглазка приглашала речку на одну из своих "прыгулок", жители города только протирали глаза и бормотали что-то про усталость и миражи...

Но пришло лето — а в этот год оно выдалось на редкость знойным и засушливым. Раскаленные тротуары и стены домов дышали нестерпимым жаром, и никуда от него было не спрятаться — потому что никакой воды поблизости не было, и даже городские фонтаны выключили из экономии.

И вдруг, душным июльским утром, спешащие на работу горожане вдруг заметили в самом центре города, на главной городской площади, необыкновенную реку, текущую ниоткуда и никуда. Однако река была самая настоящая, и сначала ребятишки присоединились к отдыхающей на берегу синеглазке — а потом и взрослые с удовольствием подставляли лица свежему, влажному дыханию. Речка привлекала взгляды, она чувствовала всеобщий восторг и благодарность — и от этого становилась все шире и полноводнее. Не привязанная к определенному месту, она могла протекать в разных кварталах — как будто в городе появилось сразу несколько рек. Народ привык к ней: никто уже и не мыслил городской жизни без этой невесть откуда взявшейся благодати.

И начальство не выдержало — речка получила право называться городской рекой и долгое время радовала всех чистыми голубыми водами. Картографы вдруг вспомнили, что в далеких южных странах бывают такие, "блуждающие" реки, без начала и конца. Выдали ей самый настоящий гидрографический паспорт. Но для паспорта требовалось имя — и как-то само собой получилось, что назвали речку Синеглазкой. Она сразу же стала местной достопримечательностью, и едва где-то упоминали название городка, тут же слышалось: "А, это тот, что у Синеглазки!"

Когда речка подросла, и повзрослела, у нее появились собственные притоки, и приходилось иной раз сдерживать себя ради воспитания малышни. Но она оставалась такой же красивой и необыкновенной — и менялась что ни день, и легко отпускала приблудившиеся ручьи, когда тем приходила пора улетать на поиски своей свободной судьбы.

Сказка о голубой розе

Девочка-синеглазка любила цветы. Казалось бы, ничего удивительного — многие девочки их любят. Но у синеглазки с цветами было полное взаимопонимание. Цветы сами тянулись к ней, им нравилась, как она на них смотрела, как с ними разговаривала... Они расцветали от каждой ее улыбки.

Когда синеглазке случалось прыгать где-нибудь среди зелени, она здоровалась со старыми знакомыми, расспрашивала о новостях, обязательно интересовалась здоровьем. Цветы, ведь, такие хрупкие — и болеют от всяческих неприятностей. Но цветы знали, что и сама она тоже хрупкая и переживательная — а потому старались лишний раз ее не расстраивать.

Однажды вечером пролетала мимо городка стайка розочек. Они устали немного, но еще больше соскучились. А тут видят: прыгает девочка-синеглазка на пару с трамваем, и на лету делает реверансы липам и каштанам, которые росли вперемешку вдоль улицы. А те ей вроде как отвечают, тоже раскланиваются. Это у них игра была такая, специально для летних вечеров.

Розочки подлетели к синеглазке и по-своему зачирикали. Девочка, конечно же, все поняла и пригласила всех сразу в свой любимый парк — не самый большой, но уютный, с большим прудом и маленьким фонтанчиком. Там розочки и заночевали на пушистой зеленой лужайке. А наутро решили никуда не улетать, поселиться рядом с девочкой-синеглазкой насовсем. В городе потом все удивлялись, откуда взялся такой замечательный розарий, и хвалили директора парка — а тот скромно хранил молчание.

Девочка-синеглазка очень привязалась к своим розочкам и частенько припрыгивала к ним поболтать. А те при ее появлении оживлялись, прихорашивались и старались показать себя с самой привлекательной стороны. И пахли просто головокружительно.

Надо сказать, что розы по природе известные воображули. Они требуют, чтобы ими любовались, восхищались и обращали на них внимание. Это народ компанейский — и даже цвести предпочитают все вместе, чтобы с кем-то сравнить перышки и пообсуждать наряды.

Но одна роза была не такой как все. Она росла в стороне от пестрой компании, никогда не участвовала в разговорах, а только слушала и кивала головой. Высокая, бархатистая... И цвет совершенно необыкновенный — темно-голубой, почти синий. Как так получилось — никому не ведомо...

Розочки-подружки ее не то чтобы недолюбливали — а как-то сторонились. Уж очень она неправильная. И какая-то не по-земному красивая.

Они все же поглядывали на нее краем лепестка. Когда голубая роза в задумчивости принимала особо красивую позу — все дружно пытались перенять новую манеру, приобщиться к изысканной элегантности. Это они умели! — и весь розарий становился вдруг еще краше.

Девочка-синеглазка обо всех заботилась, говорила со всеми вместе и с каждой по отдельности — хоть чуточку, чтобы не чувствовали себя обойденными. Но потом приходила к голубой розе, садилась на траву около нее — и долго с ней беседовала на каком-то лишь им понятном языке. У голубой розы при этом даже цвет немного менялся: то светлее, то темнее — в такт загадочному разговору.

Розы не обижались — они чувствовали, что так надо, и что синеглазка все равно о них не забудет. Несмотря на кажущуюся ветреность, у них хватало такта не мешать чужой, пусть даже непонятной красоте.

Но однажды сумрачное ожидание зависло в ночном небе — как будто перед грозой, но без ветра, и ни единой тучки. На всякий случай розочки прижались к земле — и только голубая роза выпрямилась во весь рост, задрожала натянутой струной, отзываясь зову с высоты. Еще немного — и она взмыла вверх, все дальше и дальше, светилась все сильней — и вдруг взорвалась там, наверху, забрызгав синими искрами бархатную ночь.

Потом астрономы никак не могли взять в толк, откуда в Галактике появилось столько ярких голубых звезд.


[Скачать PDF] [Незавершенное] [Мерайли]